Подготовка к ОГЭ по литературе

«Письма русского путешественника» как публицистическая и художественная книга.

«Письма русского путешественника» – и публицистическая, и художественная книга. (Карамзин, вообще, был и художником, и общественным деятелем в равной мере.) «Моя дорожная записка мне нравится, может быть потому, что моя и что я могу смотреться в нее, как в зеркало». Но рассказчика – «путешественника» – нельзя полностью отождествлять с автором; какие-то из описанных в книге событий случились с Карамзиным в действительности, другие выдуманы или рассказаны не так, как было на самом деле. «Путешественник» изображён наивным, чувствительным молодым человеком, который ездит по Европе без определённой цели. Из чистого любопытства он заводит знакомства со знаменитостями, посещает революционное Национальное собрание в Париже, любуется красотами природы, историческими памятниками. Следуя общей европейской моде, он посещает места, описанные в произведениях Руссо и Стерна, простодушно жалея, что литературных героев не было на самом деле. Притом рассказчик не забывает описывать разговоры со случайными попутчиками, самые незначительные дорожные происшествия. Всё вокруг ему важно постольку, поскольку даёт пищу для сердца и воображения. Лучшая похвала человеку в его устах – добрый. Даже Вольтера, величайшего скептика и насмешника XVIII в., Карамзин хвалит именно за доброту, за проповедь гуманности, за то, что он построил церковь и заботился о крестьянах.

Тон повествования в «Письмах» как будто нарочито несерьёзен. Многое в языке автора взято из жаргона светских модников. Порой чувства выражаются с некоторым нажимом: «Качание лодки приводило кровь мою в такое приятное волнение; солнце так великолепно сияло на нас сквозь зелёные решётки ветвистых дерев… уединённые хижины так гордо возвышались среди виноградных садиков, которые составляют богатство мирных семейств, живущих в простоте натуры, – ах, друзья мои! Для чего не было вас со мною?». И сразу вслед за этим описываются бытовые мелочи: «Вышли мы на берег, заплатив лодочнику новый французский талер, или два рубли… Выпив в трактире чашек пять кофе, я чувствую в себе такую бодрость, что готов пуститься пешком на десять миль».

Читатели не сразу разглядели в «чувствительном путешественнике» умного, скорее холодного, чем восторженного наблюдателя. Он может задать дельный вопрос самому Канту; судит о своих знаменитых собеседниках как равный. Наконец, наблюдая весёлую парижскую жизнь 1790 г. (это было время затишья революции), он ясно сознаёт, что присутствует при великих событиях, полностью меняющих ход мировой истории. Карамзин был в Париже ещё при монархии; часть «Писем», посвящённая Франции, печаталась, когда революция уже завершилась. Для тех, кто хорошо знал события, произошедшие за время от окончания путешествия до публикации «Писем», некоторые места в тексте звучали как намёк на них. Например, Карамзин пишет о некоем «маркизе-заике», который «любил мятежи», и предупреждает этого маркиза, что играть с мятежом опасно. Здесь имеется в виду знаменитый философ-просветитель маркиз Кондорсе, арестованный в 1794 г. и погибший в тюрьме.

Отчасти стремление Карамзина-политического мыслителя скрыться под маской наивного юноши можно приписать осторожности. Новиков в это время был арестован, и все люди, когда-либо связанные с ним, находились под подозрением; слишком пристальное внимание к событиям, происходившим во Франции, власти тоже не поощряли. Однако двойственность образа повествователя имела и более глубокие причины.

События европейской истории, мнения тех или иных философов или политиков Карамзин осмыслял критически. Но самый склад европейской жизни он предпочитал не критиковать, а, в известной мере, прививать русскому читателю. В Европе времён карамзинского путешествия завершалась сентиментальная эпоха, а в России её ценности как раз становились актуальны. Круг новейших европейских идей (вплоть до самых революционных) русская мысль уже давно освоила. К 90-м гг. возникла потребность освоиться в кругу принятых в Европе чувств. «Письма русского путешественника» дали русским читателям такую возможность. Карамзин представляет им свод сентиментальных ценностей: описывает множество предметов, способных вызвать чувствительность (от самых возвышенных до самых мелких). Но для этого он должен был и самого себя представить чувствительным человеком.

Итак, на первом плане в «Письмах русского путешественника» – непосредственное эмоциональное воcприятие европейской жизни и лишь на втором – её анализ. Но для автора анализ не менее важен. Глядя на патриархальную Швейцарию, на прочно устроенную и свободную жизнь англичан, на поколебавшуюся в своих основах Францию, Карамзин вырабатывает политическое мировоззрение, которое вполне проявилось позднее: в «Истории государства Российского» и других работах последних лет. Он твёрдо верит в нравственный и социальный прогресс. Даже революции, подобные французской, хотя и несут беды, но со временем помогают устроить жизнь на новых, лучших основаниях. Вместе с тем единого шаблона для развития человечества Карамзин не признаёт: каждая страна идёт по своему пути, каждая занимает своё место в «хоре» государств. Россия – тоже европейская страна и не может остаться в стороне от общего движения (хотя любую революцию для России Карамзин считал гибельной). «Россия есть Европа» – одна из любимых мыслей Карамзина. А раз так, в русской литературе должны быть выражены общеевропейские мысли и чувства.

В соответствии с этим Карамзин изменил и язык русской художественной литературы: освободил словарь от непременной связи либо с церковным языком, либо, напротив, с просторечием, а фраза у него стала гибкой и разнообразной. Карамзин требовал «писать, как говорят» и в то же время сознавал: «Мы о многих предметах должны ещё говорить так, как напишет человек с талантом». Он постоянно изобретал новые слова и выражения, которые дали бы возможность выразить непривычные понятия. Так, например, такие слова, как «промышленность» (которое Карамзин образовал от слова «промысел»), «трогательный», «занимательный», «впечатление», «катастрофа», «будущность», введены Карамзиным. Однако Карамзин чрезмерно ограничивал употребление старославянских и просторечных слов. Поэтому иногда его язык (особенно в ранних произведениях) теперь кажется бедноватым. Но это именно наш, современный русский литературный язык, чего не скажешь о прозе других писателей XVIII столетия.

Итак, современная публика зачитывалась «Записками…». Что же привлекло и поразило читателей? Жанр дружеского послания «путешественника» позволял читателю глазами героя увидеть общественно-политическую жизнь Европы, познакомиться с выдающимися деятелями и простыми обывателями, спорить или соглашаться с рассуждениями на морально-философские темы. Одни читатели запомнили скорее образ наивного путешественника, чем мыслителя-аналитика. (Значительная часть молодых людей, как уже говорилось, стремились к идеалу чувствительности. Они полюбили именно эту сторону карамзинской книги). Других же, напротив, раздражали и чрезмерный, как казалось, восторг перед ниспровергающим троны Западом, и «самонадеянность» молодого автора. Карамзина называли Попугаем Обезьяниновым, Русским Французом; даже в 1812 г. при вступлении неприятельской армии в Москву ему с укором кричали: «Ваши друзья идут!». Другое прозвище писателя – Ахалкин – высмеивало преувеличения в выражении чувств.

Но главное в «Записках…» – это чувство. Карамзин воплотил на страницах своих произведений жизнь сердца и страстей, живое русское слово. Он создал иллюзию подлинных писем, живого разговора с читателем. Именно с него началось создание современной русской прозы.